Старинное обрамление я готова принять без требования бытовой достоверности в каждой подробности. Перед нами вымышленный рождественский мир, а не урок истории. Для меня интереснее другой вопрос: помогает ли расстояние во времени внимательнее увидеть людей? В замысле это возможно. Разница положения и привычек создаёт повод для встречи, которая в обычной жизни персонажей могла бы не состояться. Хорошая сказка умеет сделать такую встречу важнее внешнего сходства героев. Здесь же костюмная необычность порой оказывается заметнее самой перемены в отношениях.
Мне не обязательно удивляться тому, куда движется добрая история. Понятное направление даже может помочь, если хочется следить не за разгадкой, а за постепенным сближением. Но для этого нужно задержаться рядом с персонажами. В Ёлках 1914 меня слишком быстро переводят от одной заботы к другой. Только начинает вырисовываться чья-то особенная интонация, как наступает очередь следующего сюжета. В результате я чаще помню, какую функцию выполняет герой, чем чувствую, почему важно оставаться именно с ним.
Лучше всего для меня работает благотворительная история с Шаляпиным. Её достоинство в ясном эмоциональном направлении: помощь нужна кому-то конкретному, и разговор о доброте перестаёт быть общим украшением праздника. Здесь мне легче почувствовать смысл происходящего. Поступок не обязан быть неожиданным, чтобы быть убедительным. Достаточно понимать, ради кого он совершается и почему нельзя отмахнуться от чужой нужды. На таких простых вещах и держится сказочная теплота, которую я готова защищать даже в неровном фильме.
В этом смысле мне близка тема Гринча, похитителя Рождества, фильма 2000 года: праздничного вида недостаточно, если за ним не замечают человека. Я сравниваю здесь устройство сочувствия, а не внешний вид двух очень разных сказок. Ёлкам 1914 идут моменты, когда красивая общая идея сужается до чьей-то конкретной потребности. В такие моменты нарядная условность не мешает, потому что уже понятно, зачем она нужна.
К сожалению, не все новеллы обретают такой адрес. Иногда история существует прежде всего ради путаницы, а человеческое значение к ней добавляется позже. Я чувствую разницу между добрым поступком, который вырастает из характера, и добрым поступком, который понадобился для правильного настроения. Второй тоже может быть приятным, но оставляет меньше следа. Если фильм просит сочувствовать сразу многим людям, ему особенно важно не заменять их короткими обозначениями. Иначе объединять приходится не характеры, а заготовки для отдельных событий.
С Одним дома, фильмом 1990 года, сравнение для меня полезно именно этим. За комедийной суетой там легко различить одну понятную личную потребность: самостоятельность не отменяет желания быть нужным близким. Не требуется переносить на Ёлки такую же историю или такой же темп. Хочется сопоставимой ясности чувства, которое помогало бы проходить через все переключения. В большом ансамбле найти её сложнее, но сам размер ансамбля не может быть готовым оправданием.
При этом я не считаю, что фильм обязан отказаться от лёгкости ради серьёзного разговора. Рождественская сказка имеет право на смешное недоразумение, преувеличение и удачное совпадение. Более того, без этого она могла бы стать назидательной. Моя претензия не к присутствию комедии, а к тому, что шутка и участие в судьбе человека слишком часто движутся отдельно. Сначала предлагается посмеяться над обстоятельством, затем почти заново объясняется, почему оно должно тронуть. Мне не всегда удаётся переключиться вместе с фильмом.
Самая сильная защита Ёлок 1914 для меня в том, что они всё-таки предлагают встречу людей через разницу привычек и положения. В праздничном жанре такая открытость может быть важнее оригинальности каждого поворота. Я вижу в замысле теплоту и понимаю желание ненадолго остаться внутри добродушной условности. Но теплота работает лучше, когда её не приходится всё время подтверждать общими словами. Чем увереннее фильм обещает объединяющее чувство, тем заметнее, что отдельные истории ещё не научились достаточно крепко держаться друг за друга.
Моя оценка 4 из 10. Для меня это неровная рождественская сказка с хорошей человеческой возможностью внутри слишком суетливой конструкции. Благотворительная линия даёт больше участия, чем общее обещание чуда, а костюмное обрамление приносит приятную дистанцию от привычной праздничной повседневности. Но разрозненность новелл и переходы между шуткой и трогательностью мешают этому впечатлению стать цельным. Мне хотелось бы меньше подтверждений того, что добро важно, и больше времени рядом с человеком, которому оно сейчас нужно.
